leo_mosk (leo_mosk) wrote,
leo_mosk
leo_mosk

Category:

Выступление генерального директора Российского совета по международным делам Андрея Кортунова

11. «Время эксперта» Выступление генерального директора Российского совета по международным делам, кандидата исторических наук Андрея Вадимовича Кортунова

Стенограмма 458-го заседания СФ 22.05.19
Коллеги, дальше по плану у нас «время эксперта». Сегодня в рамках нашей традиционной рубрики выступит генеральный директор Российского совета по международным делам Кортунов Андрей Вадимович.
Андрей Вадимович в 1979 году окончил Московский государственный институт международных отношений, в 1982 году – аспирантуру Института США и Канады Академии наук СССР. Более 15 лет работал в Институте США и Канады, в том числе директором отдела внешней политики США и заместителем директора института. Преподавал международные отношения в европейских и американских университетах.
Возглавлял ряд российских общественных организаций и фондов в сферах высшего образования, общественных наук и социального развития. С 2011 года – генеральный директор Российского совета по международным делам.
Андрей Вадимович является автором более 200 публикаций в России и за рубежом. Основные направления его научной деятельности – международные отношения, внешняя и внутренняя политика России, российско-американские отношения.
Уважаемый Андрей Вадимович, пожалуйста, я предоставляю Вам слово. Спасибо, что Вы согласились выступить у нас на «времени эксперта».
А.В. Кортунов, генеральный директор Российского совета по международным делам.
Уважаемые коллеги! Прежде всего я хотел бы выразить глубокую признательность Валентине Ивановне и Константину Иосифовичу за то, что меня пригласили. Думаю, что это не столько признание моих личных, очень скромных, заслуг в международных делах, сколько признание той, может быть, тоже скромной, но все-таки заметной роли, которую наш совет – Российский совет по международным делам – играет в развитии дискуссии по этим вопросам в российском экспертном сообществе.
Мы говорили о том, что могло бы стать темой моего выступления, и поставили один вопрос, который, мне кажется, для всех нас интересен. Пять лет назад, когда произошел известный кризис вокруг Украины, было очень много сценариев апокалиптического характера о том, как дальше будут развиваться международные события. Международная система продемонстрировала определенную устойчивость. Да, конечно, были издержки, были потери, но все-таки система как таковая устояла. И сейчас, наверное, правомерно задаться вопросом о том, насколько эта устойчивость может продлиться в будущем. То есть можем ли мы сказать, что, собравшись здесь еще через пять лет, мы будем обсуждать примерно тот же набор проблем, который мы обсуждаем сегодня?
Наши исследования предполагают, что, к сожалению, эта устойчивость сейчас находится под вопросом, ресурс этой устойчивости исчерпан. И не исключено, что в ближайшие годы мы окажемся перед перспективой очень серьезного, системного кризиса в международных делах. К этому кризису надо готовиться.
Я позволю себе разделить свое выступление на две части – во-первых, обозначить некоторые, с моей точки зрения, наиболее вероятные сценарии того, как этот кризис может начаться, и, во-вторых, обозначить те моменты, на которые, как мне кажется, всем нам надо обратить особое внимание с точки зрения защиты интересов России и минимизации воздействия этого кризиса на нашу страну.
Начну с наиболее очевидных вещей. Большинство экономистов согласны с тем, что мир находится на излете очередного цикла развития экономики. Это значит, что впереди у нас циклический кризис. И вопрос не о том, наступит он или нет, – вопрос о том, когда он наступит и насколько глубоким он окажется.
Что касается времени, мы знаем, что сейчас администрация Трампа пытается оттянуть этот кризис до следующих выборов. Понятно, приходить к следующим выборам 2020 года в обстановке экономического кризиса не очень здорово.
Но даже если кризис произойдет в 2021 году, к сожалению, велика вероятность того, что он будет не стандартным циклическим кризисом, а будет неким повторением того глобального финансового кризиса, который мы наблюдали в 2008–2009 годах. Почему? Да потому что по итогам этого кризиса уже десятилетней давности мировая финансовая система не сделала никаких выводов. Основные игроки – Соединенные Штаты, Европа, Китай – не смогли перейти на новый уровень управления глобальными финансами, а значит, те же самые проблемы продолжают накапливаться и они могут дать вот такой выхлоп в виде нового глобального финансового кризиса. Та же самая цепочка: банкротство одной или двух крупных финансовых систем, финансовых институтов, потом падение рынков акций и переход кризиса на реальную экономику. Разница однако заключается в том, что 10 лет назад все основные игроки были готовы сотрудничать, американцы, европейцы, китайцы были готовы минимизировать последствия этого риска. Сейчас такой готовности не наблюдается. Поэтому многие эксперты полагают, что, к сожалению, этот кризис будет более глубоким и более системным, чем 10 лет назад. Естественно, он будет иметь значение для России, естественно, он скажется на темпах роста, скажется на наших рынках, скажется на международных партнерах России.
Второе. Я хотел бы обратить внимание на специфику американо-китайского конфликта. Часто говорят, что конфликт между Соединенными Штатами и Китаем – это торговая война. Нет, это не торговая война. Торговая война сейчас идет между Соединенными Штатами и европейскими союзниками США, между Соединенными Штатами и Японией есть элементы торговой войны. Между Соединенными Штатами и Китаем происходит борьба за технологическое лидерство. Поэтому в этой борьбе может быть перемирие, но мира стабильного, к сожалению, здесь быть не может. И последние события с Huawei показали, что Соединенные Штаты готовы идти далеко в противодействии технологическому подъему Китая. Фактически я бы не побоялся сказать, что Соединенные Штаты преследуют цель смены режима в Пекине, режима не политического, но режима экономического. То есть условием достижения мира является такое изменение структуры китайской экономики, которое бы лишило Китай тех сравнительных преимуществ в глобальной экономике, которыми Китай сейчас обладает. Поэтому, естественно, здесь не может быть мира и война будет вестись с нарастающей интенсивностью. А это значит, что будут также развиваться и гонка вооружений, возможные конфликты на периферии в Восточной Азии, особенно в Южно-Китайском море. И, конечно, Россия может быть втянута в этот конфликт. Некоторые считают, что нам выгодно такое столкновение, мы становимся более ценным партнером для Китая, но я бы сказал, что такой биполярный мир будет содержать для нас многие издержки. Уже сейчас, когда мы общаемся с нашими коллегами из Индии, они высказывают очень большую озабоченность по поводу слишком тесных, на их взгляд, связей России с Китаем в ущерб традиционной российско-индийской дружбе.
Далее. Я полагаю, что события последних месяцев говорят о том, что новый кризис может быть инициирован крупным вооруженным конфликтом на Ближнем Востоке. Да, Дональд Трамп не хочет воевать, но он, безусловно, поддержит конфликт Саудовской Аравии с Ираном, безусловно, он поддержит расширение израильских ударов по объектам не только в Сирии, но и по объектам, в случае необходимости, и на территории Исламской Республики Иран.
К сожалению, мы наблюдаем ухудшение положения в Йемене, ситуация фактически граничит с гуманитарной катастрофой. Есть много рисков, связанных с Сирией, – это Идлиб, это юго-западная Сирия, это и северо-восток.
То есть мы не можем исключать перспективы в течение года или двух лет крупного конфликта на Ближнем Востоке со всеми вытекающими отсюда последствиями: блокирование Ормузского пролива, дефицит нефти, опять-таки спад мировой экономики. И это делает нашу позицию очень сложной.
Нам все труднее занимать позицию медиатора, поскольку и иранские коллеги требуют… ну, скажем так, мягче – настаивают на том, чтобы Россия занимала более проиранскую позицию. То же самое мы сейчас получаем от Израиля. Поэтому здесь, к сожалению, осложнения весьма вероятны.
Далее. Углубление кризиса в Европе. Вот то, что происходит с Brexit, показывает, что, к сожалению, институты Европейского союза слабеют, и мы посмотрим на результаты выборов в Европейский парламент, но я думаю, что Европейский союз еще не дошел до низшей точки своего кризиса. А какая она будет, наверное, никто не знает ни в Брюсселе, ни в Берлине, ни в других столицах.
И, конечно, вопрос, который мы должны для себя решить, – насколько для России интересна сильная Европа или Европа слабая. С моей точки зрения, мы заинтересованы в сильном Евросоюзе хотя бы по той причине, что только сильный Евросоюз может сопротивляться давлению Вашингтона, может противостоять американской политике экстерриториальных санкций, только сильный Евросоюз может стать одним из компонентов нового, формирующегося многополярного мира. Если Евросоюз будет слабым, то, конечно, зависимость основных европейских стран от политики Вашингтона останется очень высокой, и мы вряд ли сможем говорить с Брюсселем, как с независимым и авторитетным партнером в международных делах.
Позволю себе остановиться еще на двух региональных вопросах. Думаю, что у нас возможны осложнения в Афганистане. Конечно, никто не знает, что Трамп решит относительно вывода американских войск, но если эта администрация не начнет вывода войск в будущем году, то вопрос об Афганистане станет одним из основных вопросов избирательной кампании 2020 года, и, безусловно, демократы используют это против Трампа. Поэтому я думаю, что процесс вывода будет. И это означает, что позиции «Талибана» будут усиливаться. И с точки зрения российских интересов здесь вопрос даже не в том, насколько сильным или слабым будет «Талибан», а вопрос в том, сможет или не сможет «Талибан» договориться с террористическими организациями, конкретно – с остатками ИГИЛ и с «Аль-Каидой». Худший вариант для России – это договоренность «Талибана» с международными террористами, при которой «Талибан» будет контролировать территорию страны, но будет предоставлять страну в качестве площадки для операций исламских радикалов на северном направлении, то есть в Центральной Азии, и на восточном направлении, то есть в провинции Синьцзян. Вот это, конечно, риск, который мы должны, безусловно, учитывать.
Северная Корея. К сожалению, мы сейчас не можем исключить, что на каком-то этапе американская администрация вернется к идее силовой акции в отношении пхеньянского режима со всеми вытекающими последствиями для стабильности не только в Северо-Восточной Азии, но и в Азиатско-Тихоокеанском регионе в целом.
Более того, мы должны учитывать фактор того, что мы можем считать «черными лебедями», например, схлопывание, коллапс крупной страны в нестабильном регионе. Например, возможен серьезный кризис (политический, социально-экономический кризис) в Египте, а это страна, на которой держится стабильность в арабском мире в целом. И, к сожалению, экономическая ситуация в Египте не улучшается. Египет – страна, которая увеличивает свое население на 2 млн человек в год (нам бы такие темпы роста), но страна, которая, конечно, является неустойчивой в продовольственном отношении, в экологическом отношении, в военно-политическом отношении.
Можно говорить о неясности транзита в Саудовской Аравии, можно говорить о многих других странах. Каждая из этих стран может стать определенным катализатором глобальных проблем, имеющих более серьезные последствия, чем только региональная нестабильность.
Конечно, эта картина выглядит не очень привлекательно, конечно, здесь далеко не все зависит от российской политики. Но тем не менее мне хотелось бы обратить внимание на некоторые моменты, которые, безусловно, находятся в нашей власти. И я думаю, что чем лучше мы будем готовиться к этому возможному кризису, тем меньшие последствия для России этот кризис будет иметь.
Обратил бы внимание на три момента, связанных с основными географическими приоритетами российской внешней политики. Прежде всего, Китай. Мы очень много говорим о приоритетности этого направления. Действительно, делается очень много и Министерством иностранных дел, и другими министерствами и ведомствами. Но, как мне представляется, наше сотрудничество с Китаем уже не вполне соответствует масштабу тех вызовов, которые стоят перед двумя странами. Наше сотрудничество во многом очень ситуативно. То есть мы занимаемся конкретными вопросами, мы развиваем экономическое сотрудничество, мы осуждаем американские санкции, мы высказываемся против вмешательства Запада в наши внутренние дела, мы осуждаем американский экспансионизм и так далее. Но, по всей видимости, нужна бо?льшая стратегическая глубина и, в частности, нужен системный диалог с китайскими партнерами о том, как мы видим будущее международной системы, о том, какую модель миропорядка две стороны могли бы предложить взамен нынешней, которая, очевидно, рушится.
Вот мы очень много говорим о необходимости диалога о принципах стратегической стабильности с Соединенными Штатами, но такой диалог с Китаем представляется не менее, может быть, даже более важным на данный момент, тем более что совокупный потенциал России и Китая и в военно-политическом, и в экономическом планах превышает совокупный потенциал современного Запада. Здесь есть возможности, которые нуждаются, как мне кажется, в более системном использовании. Было бы еще лучше, если бы российско-китайский диалог превратился со временем в триалог с участием Индии. И то решение, которое было принято лидерами трех стран в Буэнос-Айресе на последней встрече «двадцатки» о воссоздании формата РИК, то есть трехстороннего диалога, не зависящего от диалога в более широком формате БРИКС, мне кажется, очень правильное решение, но крайне важно, чтобы это общение не свелось к общению только лидеров на высшем уровне. Должен быть «шлейф» контактов на самых разных уровнях с выходом на конкретные договоренности и конкретные предложения, которые могли бы предоставляться той же «двадцатке», или в профильные департаменты Организации Объединенных Наций, или на другие международные форумы, где наши страны участвуют.
Если говорить о Европе, то существует точка зрения, что вообще мы должны немножко подождать, что Европа должна разобраться со своими делами, Европа должна как-то отфиксировать свое отношение к Великобритании, к Соединенным Штатам, и потом Европа будет представлять для нас более сильного и более интересного партнера. Мне кажется, что это ошибочная точка зрения, потому что именно сейчас, когда в Европе все меняется, именно сейчас, когда все опции или почти все опции для Европы остаются открытыми, Россия могла бы проявить больше инициативы и могла бы выйти с предложениями, на которые Европе было бы трудно не ответить.
Приведу только один пример с учетом того, что времени у меня очень мало. Мы сейчас стоим перед выборами в Европейский парламент. И в основном дискуссия идет о том, какую роль в этом парламенте будут играть евроскептики и правые популисты. И, безусловно, с этой фракцией нам придется работать. Я думаю, что возможности у нас здесь есть, но позволю себе обратить внимание на другую фракцию, которую мы часто недооцениваем, а именно европейских «зеленых». Да, европейские «зеленые», особенно немецкие «зеленые», достаточно критически относятся к России, но, впрочем, они также критически относятся и к Соединенным Штатам. То есть мы здесь не одиноки. Но продвижение экологической повестки дня, как мне кажется, было бы очень важным инструментом для восстановления межпарламентского диалога и для продвижения наших интересов в Европе. Вот полагаю, что сейчас настало время, может быть, в самом начале работы Европейского парламента, когда Россия могла бы проявить инициативу, могла бы выйти с идеями интересными, в том числе и для наших критиков, и для тех политических сил в Европе, которые не всегда и не во всем солидаризируются с российской политикой.
Ну и, наконец, в отношении Соединенных Штатов. Конечно, мы можем говорить о сотрудничестве по некоторым частным вопросам, мы можем выдвинуть совместную инициативу по Йемену, мы можем договориться в основном по северокорейскому вопросу, но все-таки пока мы не подойдем к решению центральных проблем наших отношений, нам будет очень трудно добиться перелома в этих отношениях. А центральная проблема в российско-американских отношениях сегодня – это не проблема Сирии, это не проблема Венесуэлы, это не проблема Украины. Центральная проблема для американского политического класса – это проблема так называемого российского вмешательства в американские выборы. И чем ближе мы подходим к выборам 2020 года, тем активнее, тем последовательнее, тем настойчивее эту тему будут раскручивать наши оппоненты. Причем это как раз тот случай, когда тема российско-американских отношений столь же важна для американской законодательной власти, сколь она важна для американской исполнительной власти.
Мы ставили вопрос и перед Государственным департаментом, и перед Советом национальной безопасности о том, чтобы все-таки принять некую двустороннюю договоренность о взаимном невмешательстве во внутренние дела друг друга. Этот вопрос обсуждался во время подготовки российско-американского саммита в Хельсинки, этот вопрос ставился и позднее. К сожалению, пока что в исполнительной власти мы не нашли понимания, и, боюсь, такого понимания в ближайшем будущем мы не найдем. Но вот на парламентском уровне обсуждение этой темы, безусловно, возможно. Я думаю, что оно вызовет интерес в конгрессе, поскольку действительно мой опыт говорит о том, что часть американских конгрессменов действительно верит в то, что Россия может и будет оказывать воздействие на выборы 2020 года. То есть для них это вопрос не просто общий, это вопрос личный, это вопрос переизбрания. Поэтому хотел бы обратить внимание на то, что у нас восстанавливается наконец-то парламентский диалог.
Я знаю, что в конце июня – начале июля состоится трехсторонняя парламентская встреча в Берлине, российско-германско-американская. Мне кажется, это знаковое событие. И я думаю, что, может быть, именно на этом событии, именно в этом формате надо поставить вопрос о развитии диалога уже на уровне исполнительной власти. Думаю, что это было бы полезно. И если нам удалось бы изъять один вопрос из контекста российско-американских отношений, то многие другие вопросы решались бы значительно легче. Думаю, тогда бы у нас пошло дело и по контролю над стратегическими вооружениями, можно было бы реально добиться подтверждения договора СНВ-3. Думаю, что в этом случае можно было бы найти точки соприкосновения по ближневосточным проблемам, в том числе и по сирийской проблеме. Наверное, в этом случае можно было бы добиться и меньшей активности конгресса в разработке, в принятии новых санкционных пакетов.
Уважаемые коллеги, я позволю себе также сказать, что, с моей точки зрения, Совет Федерации ведет очень большую международную работу и, конечно, в этих сложных условиях не всегда получается то, что мы планируем сделать. Приходится общаться с не всегда самыми доброжелательно настроенными к нам политиками, приходится еще и еще раз объяснять вещи, которые, в общем-то, с нашей точки зрения, не нуждаются в объяснении. Но тем не менее, мне кажется, без этой работы наши отношения с целым рядом стран ухудшались бы еще дальше.
Хочу завершить свое выступление, сказав, что мы, как Российский совет по международным делам, я думаю, как другие экспертные организации, конечно, готовы оказать любое содействие, любое экспертно-аналитическое сопровождение вашей работе в том формате и в том объеме, который может потребоваться. Еще раз спасибо за возможность высказаться, за то, что вы пригласили меня в Совет Федерации. (Аплодисменты.)
Председательствует первый заместитель Председателя Совета Федерации Н.В. ФЁДОРОВ
Председательствующий. Спасибо Вам большое, уважаемый Андрей Вадимович, за очень интересное выступление. Я думаю, что это будет весьма полезно для нашей последующей деятельности. Спасибо большое. Желаем Вам успехов.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments