leo_mosk (leo_mosk) wrote,
leo_mosk
leo_mosk

Categories:

ЛЮБОВЬ КАК ЛЕКАРСТВО ОТ СМЕРТИ

ЛЮБОВЬ КАК ЛЕКАРСТВО ОТ СМЕРТИ
1998
— А ты разве не знаешь — у них же дочь умерла. Две недели назад похоронили...
— Сколько ей было?
— Двадцать два.
— Но почему?
— Сердце. Впрочем, не знаю. Ее нашли на другом конце города, в подъезде. Кто-то с ней был, он вызвал скорую и исчез.
— Но как же сердце, ведь она же никогда не болела и была такой яркой девушкой, может быть наркотики, самоубийство?
— Не знаю...
* * *
Мне тогда было чуть больше пятидесяти. Мое поколение послевоенных рождений — в основном дети закона о запрещении абортов. Детей тогда не любили, но мы не подозревали, сколько унижений испытывали с нами, маленькими, наши родители — «дурацкое дело нехитрое». Потом уже, сами войдя в «детородный возраст», мы ернически умствовали: «Мир несчастен, потому что дети приходят в него нежеланными». Родить и выходить каждого из нас было личным подвигом, не то, что сейчас, в эпоху памперсов и уважения к человеческой жизни, и отчаянье наших родителей — голодных и бездомных с нами на руках, причем зачастую голодных и бездомных именно из-за нас — преодолевалось лишь сталинским законом: стране нужны были солдаты...
Впрочем, мы не успели прочувствовать нелюбовь к нам — она не перешла в отторжение к тем из нас, кто всем переболел и выжил, слишком дорого мы дались нашим родителям. Напротив, часто мы, нелепые последствия случайных мезальянсов — эвакуации, командировки, иногда курорта или даже лагеря — ненароком, но прочно связали наших столь несхожих и далеких друг от друга родителей сперва в видимость, а затем и в истинность семьи. Но что они могли потом без стеснения рассказать нам о причинах и обстоятельствах нашего появления на свет?
Это называется «разрыв поколений», когда опыт отца невозможно передать сыну. Если только как предупреждение... Но тогда пожалуй дети и вовсе перестанут рождаться.
Немудрено, что став взрослыми, мы совершенно не задумывались, как и что мы расскажем собственным детям. Мы с упоением ссорились, находя в этом вкус, и без радости, а часто даже назло ранним влюбленностям зачинали детей, которым не суждено было родиться — ведь аборты после пика послевоенной рождаемости уже не были запрещены, а мы еще не знали, как это — любить друг друга... Любить так, как могут любить только родители общего ребенка. Потом стало модно — когда прошла ненависть не только к детям, но и к мелким «непродуктивным животным» — заводить породистых кошечек и собачек, что спасло от душераздирающей пустоты многих и многих приговоренных к бездетности собственной глупостью или по настоянию родителей.
Прошло еще четверть века. В силу несовершенства жизни, точнее — недовольства собою, созревшим и перебесившимся, эгоцентр личной судьбы остался далеко за пределами гражданской ответственности за собственные решения и поступки. Мы, уже сорокалетние, приобрели немалый опыт в сменах сексуальных партнеров и в разнообразных семейных отношениях, в череде новых браков, столь же бессмысленных, как и последующие разводы, но в дружеской среде остались вечно юными вокруг веселых застолий с водкою, планом, эфедрином. Не потому, что быть до старости юным — это хорошо или плохо, а просто потому, что так и не созрели, ни социально, ни сексуально. Мы уже знаем благодаря знаменитому роману Юхана Боргена по мотивам судьбы Рауля Валленберга, что отказ от общего ребенка, аборт способен растолкнуть любовников навсегда, даже если они легли в постель, подразумевая не более чем нечто сиюминутное. Но зачем мне мудрость, обретенная вместе с немощью и бездетностью? Каждый из нас завидует другому: бездетный многодетному, тот в свою очередь обладателю купленной на собственные деньги машины или унаследованной квартиры... Большинство обрушили запоздалую, чисто сексуальную чувственность на единственного ребенка, зачатого по недоразумению, после застолья, и рожденного сразу после последней сигареты натощак. Каждодневные маршруты спецшкола—фигурное катание—музыка—репетитор отошли и почти забылись, как и еще раньше забылась общая, назло супругу, постель родителя и ребенка...
Одинокие дети бывших детей закона о запрещении абортов выросли и кое-как, на костылях сексуальной грамотности, почерпнутой в основном из анекдотов и глупых намеков, с перенятым от родителей опытом пренебрежения к собственной жизни сами начали входить в «детородный период». Право же, если есть многодетные родители, то есть и «многородительные» дети, каждый из которых добыл в борьбе свое право на личное самоутверждение в форме абсурда — никакая другая форма поведения им попросту неведома, кроме тупого протеста — вопреки многочисленным бабушкам и бездетным, но непомерно заботливым тетушкам вокруг собственных приговоренных друг к другу родителей, так и не ставших друг для друга любимыми...
И вот началась буквально эпидемия. Ибо диалог в начале заметки — не диктограмма одного конкретного разговора, а усредненная запись многих разговоров, обрушившихся в течение нескольких последних лет. Поражает обилие нелепых смертей молодых юношей и девушек, красивых и многообещающих. Причем при невыясняемых обстоятельствах — родители единственного ребенка пытаются понять если не себя и свое прошлое, то хотя бы смысл последней точки их генетической общности. А получают в ответ лишь бессвязные самооправдания и страшные сообщения, совпадающие, например, с ураганом в Москве. Я не располагаю статистикой и далек от разговоров о геноциде русского народа на основе «русского креста» — превышении смертности над рождаемостью в России, что в силу личной ориентации относится на счет США, евреев или «убийцы»-Ельцина: в конце концов, если мы, народ, нашей власти опять понадобились, пусть власть воспримет это прежде всего как собственную проблему, решать которую ей все равно придется. Но пусть и глупо погибшие не в меру взрослые одинокие дети послужат предостережением живым: ребята, любите друг друга! Даже пить не стоит, чтобы горевать — только водку переводить напрасно. В конце концов пусть потом любовь пройдет, но пусть ее плоды радуются сами себе, своему здоровому телу, своей драгоценной жизни и радуют своих нечаянных родителей самим фактом своего существования, но не замещая собой сексуальную чувственность любовников. Если же вы не уверены в себе или вообще рождены исключительно для того, чтобы поступать наперекор любви, любимым и собственному счастью, то на всякий случай не заводите ОДНОГО ребенка. Либо никого, либо сразу двух-трех...
(июнь 1998, опубликовано в сокращенном виде в приложении к «АиФ» «Дочки-матери»)
PS.
Теперь уже бессмысленно скрывать – нелепая и страшная смерть Кати Рубанович привела меня в состояние шока, как будто умерла собственная дочь Дарья Московкина, смертельно заболевшая без причин, если не считать причиною «неприязненные отношения» ее матери ко мне. Ссоры родителей вызывают невесть какие болезни у детей – заикания, нервные тики, псориаз, эмпиему мозга...
Ничего особенного в том нет, только страшное. Я вглядывался в глаза девушек в толпе и искал лицо Кати, как будто она не умерла, а просто потерялась. Но в голове клубились рассказы родителей, Без надежды на историческую точность, я сознательно рискнул обидеть тех, кто потерял в этой жизни намного больше меня, ради собственного равновесия, воспользовавшись старым советом Саши Рубановича: не можешь «пережить – пиши». Черт живучести заставил меня добиться публикации того, что получились, и это отдельная весьма поучительная история. Опубликовать оказалось легко, но смысл по воле неведомого мне редактора получился противоположный – призыв вовсе не заводить детей.
…Моего двоюродного брата Валентина Московкина, сына пропавшего на фронте Ивана Московкина, привезли из деревни Шереметьево под Моршанском в Москву и оставили малыша на трамвайной остановке случайные люди, позвонив моей маме, чтоб она его забрала…
Мама до сих пор помнит его глаза, хотя Валентин давно умер в городе Красноуфимск по формальной причине прободения язвы желудка, хотя болел странной болезнью эпидемического характера в этой зоне Урала – новообразования кожи. Непонятно то, что Красноуфимск далек от ПО «Маяк».
…Дело было во время войны, мама жила в доме у «Форума» на Садовой, а работала в мартеновском цеху «Серпа и Молота». Мать Валентина тетя Катя, тоже из Шереметьева, жила в Ивановских бараках на опытном поле Тимирязевской академии – в комнате, которую занимала вся семья деда Ивана Московкина после переезда из Шереметьева в Москву.
В те же годы или ранее на даче другого моего деда, Соломона Файнберга, в поселке научных работников близ станции «Отдых», появился некий гонец из ГУЛАГа с письмом о том, что у моего дяди Якова в лагере родился ребенок, ему год и его надо забрать…
Как теперь известно, Яков был расстрелян под Москвой.
Письмо пропало, и отец мой Израиль Соломонович был уверен, что бабушка Евгения Борисовна обязательно бы забрала ребенка, если бы не ревность жены Якова, тети Веры.
Впрочем, Вера с дочерью Леной сама не без труда выжила, потеряв жилплощадь в Москве и осев в Иваново.
Для полноты нелепости советской картины жизни надо представить, что дочь Якова и Веры учительница Лена преподавала по распределению в сельской школе физику. Она как и все в семье кроме меня в совершенстве знает немецкий, который ужасно преподавался в той же школе. А в памяти осталось одно: ученик с задней парты плюнул и попал в плечо Сталина на портрете над Леной, и она потребовала стереть. Мальчик сказал – я не достану…
Это к вопросу в приоритетах в нашей жизни.
Чтоб не возникало вопросов, посторонних к теме нынешнего повествования, скажу: мои родители сумели оформить свой брак только спустя семь лет после моего рождения, когда родился брат Владимир. Родившийся 15.02.10 в швейцарском Берне отец не существовал в бюрократической природе Советского Союза, паспорт у него был просрочен и родители оставляя меня у няни в бывшей конюшне на Медовом переулке, шли ночевать в парк на лавочку… Спустя лет двенадцать, когда меня можно было о чем то спросить, отец поинтересовался, может, ему сменить имя, чтобы у детей было «нормальное» отчество?
Глуп я был тогда намного больше чем сейчас, но одно понял – насиловать природу вредно для здоровья. Отец впрочем не сам это придумал, на него наседали соседи Козыревы, которые полностью перелиняли, но весь построенный немецкими пленными госплановский дом на Чапаевском переулке видел в натуре, что две сестры чистокровные еврейки. Женщины воспитали сына, запутавшегося до конца жизни – кто из них его родила.
И после всего этого, получив счастье новой жизни, я не могу не ссориться с матерью моих детей Владимира и Наташи, как будто мне не шестьдесят, а семнадцать.
Subscribe

  • Мои твиты

    Вт, 13:07: Ольга Любимова обиделась на Владимира Бекетова за упрек в поддержке Минкультом антироссийских фильмо https://t.co/jTnIVMNihq…

  • Мои твиты

    Пн, 14:16: ОНФ предлагает сделать техосмотр добровольным и добавить к тарифным факторам ОСАГО https://t.co/OeGGnsbymA Пн, 14:34: Сергей…

  • Мои твиты

    Вс, 17:15: Андрей Исаев: Избиратели ждут, что депутаты зафиксируют обязательства, взятые перед выборами https://t.co/OKzdR9rqhL Пн,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments